«Исламское государство» и Северный Кавказ

В последние месяцы ситуация на российском Кавказе оказалась в тени украинской политической динамики. Тем не менее, в августе об этом регионе вспоминали в связи с пятнадцатилетием рейда Шамиля Басаева и Хаттаба в Дагестан. В сентябре отмечался трагический юбилей бесланских событий, которые еще в 2004 году многие называли российским «11 сентября».

Думается, что экспертное сообщество и политики еще не раз будут возвращаться к осмыслению северокавказской проблематики, ведь, несмотря на определенную стабилизацию ситуации в регионе, из него никуда не исчезли ни проблемы, ни противоречия, ни угрозы. И в сентябре появился новый повод для обращения к данной теме.

Сторонники так называемого «Исламского государства Ирака и Леванта» (ИГИЛ) распространили видеозапись, в которой содержались угрозы в адрес президента РФ Владимира Путина (которому пообещали «падение трона») и заявления о готовности принять участие в «освобождении Чечни и всего Кавказа». И хотя российский президент подвергся виртуальной атаке, в первую очередь, за поддержку сирийского президента Башара Асада, северокавказский контекст в этом «послании» тоже присутствовал. И совсем не случайно. Одной из важнейших причин российской позиции по Сирии является учет возможных последствий победы радикальных джихадистов в этой стране, соседних государствах, а также разрушения государственности, как таковой на Ближнем Востоке. Не только представители российских спецслужб, но и аналитики и журналисты из европейских стран и США отмечают участие северокавказских радикалов в ближневосточном «джихаде». Но насколько велика опасность «экспорта» нестабильности из стран Ближнего Востока в Россию? Каковы ресурсы и идеологическая база джихадистов из ИГИЛ? Можно ли говорить об их влиянии на Северный Кавказ?

Широкую известность «Исламское государство Ирака и Леванта» приобрело в июне нынешнего года, когда их силами был захвачен Мосул. 29 июня 2014 года ИГИЛ заявило о создании «халифата» на подконтрольных им территориях. Впоследствии боевики этой организации казнили американских журналистов Джеймса Фоули и Стивена Сотлоффа. На сегодняшний момент у ИГИЛ два основных театра борьбы. Это — Ирак и Сирия. И в этой связи делать какие-то скоропалительные выводы по поводу создания нового фронта «Исламского государства» на Северном Кавказе не представляется возможным.

Вооруженное насилие на Северном Кавказе неоднократно рассматривалось в контексте возможных внешнеполитических угроз для России. С одной стороны, об участии арабских наемников в деятельности кавказских боевиков говорилось неоднократно. В 1990-х – начале 2000-х годов знаковой фигурой «исламистского интернационала» на Северном Кавказе был пресловутый «черный араб» Хаттаб (Хабиб Абдул Рахман). На Северном Кавказе «засветились» такие персонажи, связанные с «Аль-Каидой», как Абу Омар Аль-Сейф, Абу Омар Кувейтский (Абу Дзейт), Муханнад (Абу Анас). Абу Хафс Аль-Урдани. Были и другие фигуры меньшего масштаба.

Тем не менее, практически во всех случаях арабские боевики, которые заявляли о своем участии в деятельности на Кавказе, не поддерживались своими правительствами. И большинство из них у себя дома проходили по обвинению в терроризме. Так что сложно сказать, что правительства и арабские режимы поддерживают радикализм и те экстремистские действия, что происходят на Северном Кавказе.

Другой важный момент – это численность «исламистов-интернацио-налистов». И по этому параметру количество участников из стран арабского Востока, вовлеченных в военные действия в Афганистане, Ираке и Сирии, несопоставимо с числом тех, кто выбрал для себя Северный Кавказ, как территорию джихада. В первом случае можно вести речь о тысячах, а во втором о десятках или, в крайнем случае, сотнях. Известные террористические сети Ближнего Востока до сих пор не рассматривали Чечню, Дагестан или Поволжье в качестве своей приоритетной цели.

Однако верно и то, что любая ситуация не является постоянной. Нельзя игнорировать тот факт, что российская позиция на Ближнем Востоке неприемлема для тех, кто не готов поддержать ее действия по защите светских режимов, неприятию революционных потрясений и иностранных интервенций. В контексте трансформирующегося Ближнего Востока следует учитывать и северокавказский фактор. В особенности середины 2000-х годов, когда на первый план в идеологии борьбы с российским присутствием в регионе вышли радикально исламистские лозунги.

Так, сторонники «Эмирата Кавказ» называют себя не борцами за чеченское национальное государство, а «моджахедами» (борцами за веру). Свою борьбу они называют кампанией против «кяфиров» (неверных) и «мунафиков» (ложных мусульман). При этом лидеры «Эмирата» не раз демонстрировали свое стремление покончить с националистическим прошлым (в августе 2009 года умаровцы приговорили к смерти одного из эмиссаров Чеченской Республики Ичкерия Ахмеда Закаева, проживающего в Великобритании и остающегося верным идеалам начала 90-х годов).

В этой связи важно отметить, что рост популярности радикального ислама на сегодняшнем Кавказе объясняется не столько происками внешних врагов, сколько системными внутренними проблемами. В этом смысле любое проникновение извне может быть эффективным только тогда, когда оно попадает на подготовленную почву. Любые неквалифицированные действия собственной власти внутри страны облегчают работу организаторам «великих потрясений».

И последнее. Активность ИГИЛ и других подобных сетей ставит остро вопрос о качественной международной кооперации. Но ее трудно добиться, если в действиях ведущих игроков присутствуют разногласия и двойные стандарты. Как можно признавать «Эмират Кавказ» в качестве угрозы не только РФ, но и Западу, но при этом игнорировать российскую позицию по Сирии и Ближнему Востоку в целом? Как можно противостоять ИГИЛ в Ираке, но при этом одновременно не желать взаимодействовать с «автократом» Асадом, против которого широким фронтом действуют и исламисты разной степени радикальности, включая и пресловутое «Исламское государство»?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

code